Как сделать револьвера своими руками

Закрыть ... [X]

Николай Георгиевич Гарин-Михайловский. Детство Темы

Из семейной хроники --------------------------------------------------------------------- Книга: Н.Г.Гарин-Михайловский. "Детство Темы. Гимназисты" Издательство "Юнацтва", Минск, 1985 OCR & SpellCheck: Zmiy (), 5 декабря 2002 года --------------------------------------------------------------------- Переиздание двух первых книг из цикла автобиографических повестей прогрессивного русского писателя конца XIX в. Н.Г.Гарина-Михайловского. Для старшего школьного возраста. Содержание I. Неудачный день II. Наказание III. Прощение IV. Старый колодезь V. Наемный двор VI. Поступление в гимназию VII. Будни VIII. Иванов IX. Ябеда X. В Америку XI. Экзамены XII. Отец

I

НЕУДАЧНЫЙ ДЕНЬ

Маленький восьмилетний Тема стоял над сломанным цветком и с ужасом вдумывался в безвыходность своего положения. Всего несколько минут тому назад, как он, проснувшись, помолился богу, напился чаю, причем съел с аппетитом два куска хлеба с маслом, одним словом - добросовестным образом исполнивши все лежавшие на нем обязанности, вышел через террасу в сад в самом веселом, беззаботном расположении духа. В саду так хорошо было. Он шел по аккуратно расчищенным дорожкам сада, вдыхая в себя свежесть начинающегося летнего утра, и с наслаждением осматривался. Вдруг... Его сердце от радости и наслаждения сильно забилось... Любимый папин цветок, над которым он столько возился, наконец расцвел! Еще вчера папа внимательно его осматривал и сказал, что раньше недели не будет цвести. И что это за роскошный, что это за прелестный цветок! Никогда никто, конечно, подобного не видал. Папа говорит, что когда гер Готлиб (главный садовник ботанического сада) увидит, то у него слюнки потекут. Но самое большое счастье во всем этом, конечно, то, что никто другой, а именно он, Тема, сделать первый увидел, что цветок расцвел. Он вбежит в столовую и крикнет во все горло: - Махровый расцвел! Папа бросит чай и с чубуком в руках, в своем военном вицмундире, сейчас же пройдет в сад. Он, Тема, будет бежать впереди и беспрестанно оглядываться: радуется ли папа? Папа, наверное, сейчас же поедет к геру Готлибу, может, прикажет запрячь Гнедко, которого только что привели из деревни, Еремей (кучер, он же и дворник), высокий, одноглазый, добродушный и ленивый хохол, Еремей говорит, что Гнедко бегает так шибко, что ни одна лошадь в городе его не догонит. Еремей, конечно, знает это: он каждый день ездит на Гнедке верхом на водопой. И вот сегодня в первый раз запрягут Гнедко. Гнедко побежит скоро-скоро! Все погонятся за ним - куда! Гнедка и след простыл. А вдруг папа и Тему возьмет с собой?! Какое счастие! Восторг переполняет маленькое сердце Темы. От мысли, что все это счастие произошло от этого чудного, так неожиданно распустившегося цветка, в Теме просыпается нежное чувство к цветку. - Ми-и-ленький! - говорит он, приседая на корточки, и тянется к нему губами. Его поза самая неудобная и неустойчивая. Он теряет равновесие, протягивает руки и... Все погибло! Боже мой, но как же это случилось?! Может быть, можно поправить? Ведь это случилось оттого, что он не удержался, упал. Если б он немножко, вот сюда, уперся рукой, цветок остался бы целым. Ведь это одно мгновение, одна секунда... Постойте!.. Но время не стоит. Тема чувствует, что его точно кружит что-то, что-то точно вырывает у него то, что хотел бы он удержать, и уносит на своих крыльях - уносит совершившийся факт, оставляя Тему одного с ужасным сознанием непоправимости этого совершившегося факта. Какой резкой, острой чертой, какой страшной, неумолимой, беспощадной силой оторвало его вдруг сразу от всего! Что из того, что так весело поют птички, что сквозь густую листву пробивается солнце, играя на мягкой земле веселыми светлыми пятнышками, что беззаботная мошка ползет по лепестку, вот остановилась, надувается, выпускает свои крылышки и собирается лететь куда-то, навстречу нежному, ясному дню? Что из того, что когда-нибудь будет опять сверкать такое же веселое утро, которое он не испортит, как сегодня? Тогда будет другой мальчик, счастливый, умный, довольный. Чтоб добраться до этого другого, надо пройти бездну, разделяющую его от этого другого, надо пережить что-то страшное, ужасное. О, что бы он дал, чтобы все вдруг остановилось, чтобы всегда было это свежее, яркое утро, чтобы папа и мама всегда спали... Боже мой, отчего он такой несчастный? Отчего над ним тяготеет какой-то вечный неумолимый рок? Отчего он всегда хочет так хорошо, а выходит все так скверно и гадко?.. О, как сильно, как глубоко старается он заглянуть в себя, постигнуть причину этого. Он хочет ее понять, он будет строг и беспристрастен к себе... Он действительно дурной мальчик. Он виноват, и он должен искупить свою вину. Он заслужил наказание, и пусть его накажут. Что же делать? И он знает причину, он нашел ее! Всему виною его гадкие, скверные руки! Ведь он не хотел, руки сделали, и всегда руки. И он придет к отцу и прямо скажет ему: - Папа, зачем тебе сердиться даром, я знаю теперь хорошо, кто виноват, - мои руки. Отруби мне их, и я всегда буду добрый, хороший мальчик. Потому что я люблю и тебя, и маму, и всех люблю, а руки мои делают так, что я как будто никого не люблю. Мне ни капли их не жалко. Мальчику кажется, что его доводы так убедительны, так чистосердечны и ясны, что они должны подействовать. Но цветок по-прежнему лежит на земле... Время идет... Вот отец, встающий раньше матери, покажется, увидит, все сразу поймет, загадочно посмотрит на сына и, ни слова не говоря, возьмет его за руку и поведет... Поведет, чтоб не разбудить мать, не через террасу, а через парадный ход, прямо в свой кабинет. Затворится большая дверь, и он останется с глазу на глаз с ним. Ах, какой он страшный, какое нехорошее у него лицо... И зачем он молчит, не говорит ничего?! Зачем он расстегивает свой мундир?! Какой противный этот желтенький узенький ремешок, который виднеется в складке синих штанов его. Тема стоит и, точно очарованный, впился в этот ремешок. Зачем же он стоит? Он свободен, его никто не держит, он может убежать... Никуда он не убежит. Он будет мучительно-тоскливо ждать. Отец не спеша снимет этот гадкий ремешок, сложит вдвое, посмотрит на сына; лицо отца нальется кровью, и почувствует, бесконечно сильно почувствует мальчик, что самый близкий ему человек может быть страшным и чужим, что к человеку, которого он должен и хотел бы только любить до обожания, он может питать и ненависть, и страх, и животный ужас, когда прикоснутся к его щекам мягкие, теплые ляжки отца, в которых зажмется голова мальчика. Маленький Тема, бледный, с широко раскрытыми глазами, стоял перед сломанным цветком, и все муки, весь ужас предстоящего возмездия ярко рисовались в его голове. Все его способности сосредоточились теперь на том, чтобы найти выход, выход во что бы то ни стало. Какой-то шорох послышался ему по направлению от террасы. Быстро, прежде чем что-нибудь сообразить, нога мальчика решительно ступает на грядку, он хватает цветок и втискивает его в землю рядом с корнем. Для чего? Смутная надежда обмануть? Протянуть время, пока проснется мать, объяснить ей, как все это случилось, и тем отвратить предстоящую грозу? Ничего ясного не соображает Тема; он опрометью, точно его преследуют все те ведьмы и волшебники, о которых рассказывает ему по вечерам няня, убегает от злополучного места, минуя страшную теперь для него террасу, - террасу, где вдруг он может увидать грозную фигуру отца, который, конечно, по одному его виду сейчас же поймет, в чем дело. Он бежит, и ноги бессознательно направляют его подальше от опасности. Он видит между деревьями большую площадку, посреди которой устроены качели и гимнастика и где возвышается высокий, выкрашенный зеленой краской столб для гигантских шагов, видит сестер, бонну-немку. Он делает вольт в сторону, незаметно пригнувшись, торопливо пробирается в виноградник, огибает большой каменный сарай, выходящий в сад своими глухими стенами, перелезает ограду, отделяющую сад от двора, и наконец благополучно достигает кухни. Здесь он только свободно вздыхает. В закоптелой, обширной, но низкой кухне, устроенной в подвальном этаже, освещенный сверху маленькими окнами, все спокойно, все идет своим чередом. Повар, в грязном белом фартуке, белокурый, ленивый, молодой, из бывших крепостных, Аким лениво собирается разводить плиту. Ему не хочется приниматься за скучную ежедневную работу, он тянет, хлопает дверцами печки, заглядывает в духовой ящик, внимательно осматривает, точно в первый раз видит конфорки, фыркает, брюзжит, двадцать раз их то сдвигает, то опять ставит на место... На большом некрашеном столе в беспорядке валяются грязные тарелки. Горничная Таня, молодая девушка с длинной, еще нечесаной косой, торопливо обгладывает какую-то вчерашнюю холодную кость. Еремей в углу молча возится с концами упряжных ремней, бесконечно налаживая и пригоняя конец к концу, собираясь сшивать их приготовленными шилом и дратвой. Его жена, Настасья, толстая и грязная судомойка, громко и сердито перемывает тарелки, энергично хватая их со дна дымящейся теплой лоханки. Вытертые тарелки с шумом летят на рядом стоящую скамью. Рукава Настасьи засучены; здоровое белое тело на руках трясется при всяком ее движении, губы плотно сжаты, глаза сосредоточены и мечут искры. Ровесник Темы - произведение Настасьи и Еремея - толстопузый рябой Иоська сидит на кровати, болтает ногами и пристает к матери, чтобы та дала ему грошик. - Не дам, не дам, сто чертив твоей мами! - кричит отчаянно Настасья и еще плотнее стискивает свои губы, еще энергичнее сверкает глазами. - Г-е?! - тянет Иоська плаксивую монотонную ноту. - Дай грошик. - Отчипысь, прокляте! Будь ты скажено! - кричит Настасья, точно ее режут. Тема с завистью смотрит на эти простые, несложные отношения. Вот она, кажется, и кричит и бранится, а не боится ее Иоська. Если мать и побить его захочет, - а Иоська отлично знает, когда она этого захочет, - он, вырвавшись, убежит во двор. Если мать и бросится за ним и, не догнав, станет кричать своим громким голосом, так кричать, что живот ее то и дело будет подпрыгивать кверху: "Ходи сюда, бисова дытына!", то "бисова дытына" понимает, что ходить не следует, потому что его побьют, а так как ему именно этого не хочется, то он и не идет, но и не скрывается, инстинктивно сознавая, что очень раздражать не следует. Стоит Иоська где-нибудь поодаль и хнычет, лениво и притворно, а сам зорко следит за всяким движением матери; ноги у него расставлены, сам наклонился вперед, вот-вот готов дать нового стрекача. Мать постоит, постоит, еще сто чертей посулит себе и уйдет в кухню. Иоська фланирует, развлекается, шалит, но голод заставляет его наконец возвратиться в кухню. Подойдет к двери и пустит пробный шар: - Г-е?! Это нечто среднее между нахальным требованием и просьбой о помиловании, между хныканьем и криком. - Только взойды, бодай тебе чертяка взяла! - несется из кухни. - Г-е?! - настойчивее и смелее повторяет Иоська. Кончается все это тем, что дверь с шумом растворяется, Иоська с быстротой ветра улепетывает подальше, на пороге появляется грозная мать с первым попавшимся поленом в руках, которое летит вдогонку за блудным сыном. Дело уже Иоськи увернуться от полена, но после этого путь к столу с объедками барской еды считается свободным. Иоська сразу сбрасывает свой скромный облик и с видом делового человека, которому некогда тратить время на пустые формальности, прямо и смело направляется к столу. Если по дороге он все-таки получал иной раз легкую затрещину - он за этим не гнался и, огрызнувшись каким-нибудь упрямым звуком вроде "у-у!", энергично принимался за еду. - Иеремей, Буланку закладывай! - кричит сверху нянька. - В дрожки! - Кто едет? - кричит снизу встрепенувшийся Тема. - Папа и мама в город. Это целое событие. - Скоро едут? - спрашивает Тема. - Одеваются. Тема соображает, что отец торопится, значит, перед отъездом в сад не пойдет, и, следовательно, до возвращения родителей он свободен от всяких взысканий. Он чувствует мгновенный подъем духа и вдохновенно кричит: - Иоська, играться! Он выбегает снова в сад и теперь смело и уверенно направляется к сестрам. - Будем играться! - кричит он, подбегая. - В индейцев?! И Тема от избытка чувств делает быстрый прыжок перед сестрами. Пока бонна и сестры, под предводительством старшей сестры Зины, обсуждают его предложение, он уже рыщет, отыскивая подходящий материал для луков. Бежать к изгороди слишком далеко, хочется скорей, сейчас... Тема выхватывает несколько прутьев, почему-то торчавших из бочки, пробует их гибкость, но они ломаются, не годятся. - Тема! - раздается дружный вопль. Тема замирает на мгновенье. - Это папины лозы! Что ты сделал?! Но Тема уже все и без этого сообразил: у него вихрем мелькает сознание необходимости протянуть время до отъезда, и он небрежно кричит: - Знаю, знаю, папа приказал их выбросить - они не годятся! И для большей убедительности он подбирает поломанные лозы и с помощью Иоськи несет их на черный двор. Зина подозрительно провожает его глазами, но Тема искусно играет свою роль, идет тихо, не спеша вплоть до самой калитки. Но за калиткой он быстро бросает лозы; отчаянье охватывает его. Он стремительно бежит, бежит от мрачных мыслей тяжелой развязки, от туч, неизвестно откуда скопляющихся над его горизонтом. Одно с мучительной ясностью стоит в голове: поскорее бы отец и мать уезжали. Еремей с озабоченным видом стоит около дрожек, нерешительно чешет спину, мрачно смотрит на немытый экипаж, на засохшую грязь и окончательно теряется от мысли, что теперь делать: начинать ли мыть, подмазывать ли, или уж так запрягать. Тема волнуется, хлопочет, тащит хомут, понуждает Еремея выводить лошадь, и Еремей под таким энергичным давлением начинает наконец запрягать. - Не так, панычику, не так, - громко замечает флегматичный Еремей, тяготясь этой суетливой, бурной помощью. Теме кажется, что время идет невыносимо медленно. Наконец, экипаж готов. Еремей надевает свой кучерской парусиновый кафтан с громадным сальным пятном на животе, клеенчатую с поломанными полями шляпу, садится на козлы, трогает, задевает обязательно за ворота, отделяющие грязный двор от чистого, и подкатывает к крыльцу. Время бесконечно тянется. Отчего они не выходят? Вдруг не поедут?! Тема переживает мучительные минуты. Но вот парадные двери отворяются, выходят отец с матерью. Отец, седой, хмурый по обыкновению, в белом кителе, что-то озабоченно соображает; мать в кринолине, черных нитяных перчатках без пальцев, в шляпе с широкими черными лентами. Сестры бегут из сада. Мать наскоро крестит и целует их и спохватывается о Теме; сестры ищут его глазами, но Тема с Иоськой притаились за углом, и сестры говорят матери, что Тема в саду. - Будьте с ним ласковы. Тема, благоразумно решивший было не показываться, стремительно выскакивает из засады и стремительно бросается к матери. Если бы не отец, он сейчас бы ей все рассказал. Но он только особенно горячо целует ее. - Ну, довольно! - говорит ласково мать и смутно соображает, что совесть Темы не совсем чиста. Но мысль о забытых ключах отвлекает ее. - Ключи, ключи! - говорит она, и все стремительно бросаются в комнаты за ключами. Отец пренебрежительно косится на ласки сына и думает, что это воспитание выработает в конце концов из его сына какую-то противную слюнявку. Он срывает свое раздражение на Еремее. - Буланка опять закована на правую переднюю ногу? - говорит он. Еремей перегибается с козел и внимательно всматривается в отставленную ногу Буланки. Тема озабоченно следит за ними глазами. Еремей прокашливается и говорит каким-то поперхнувшимся голосом: - Мабуть, оступывся. Ложь возмущает и бесит отца. - Болван! - говорит он, точно выстреливает из ружья. Еремей энергично откашливается, ерзает на козлах и молчит. Тема не понимает, за что отец бранит Еремея, и тоскливое чувство охватывает его. - Размазня, лентяй! Грязь развел такую, что сесть нельзя. Тема быстро окидывает взглядом экипаж. Еремей невозмутимо молчит. Тема видит, что Еремею нечего сказать, что отец прав, и, облегченно вздыхая, чувствует удовлетворение за отца. Ключи принесли, мать и отец сидят в экипаже, Еремей подобрал вожжи, Настасья стоит у ворот. - Трогай! - приказывает отец. Мать крестит детей и говорит: "Тема, не шали", и экипаж торжественно выкатывается на улицу. Когда же он исчезает из глаз, Тема вдруг ощущает такой прилив радости, что ему хочется выкинуть что-нибудь такое, чтобы все, все - и сестры, и бонна, и Настасья, и Иоська - так и ахнули. Он стоит, несколько мгновений ищет в уме чего-нибудь подходящего и ничего другого не может придумать, как, стремглав выбежав на улицу, перерезать дорогу какому-то несущемуся экипажу. Раздается общий отчаянный вопль: - Тема, Тема, куда?! - Тема-а! - несется пронзительный крик бонны и достигает чуткого уха матери. Из облака пыли вдруг раздается голос матери, сразу все понявшей: - Тема, домой! Тема, успевший пробежать до половины дороги, останавливается, зажимает обеими руками рот, на мгновение замирает на месте, затем стремглав возвращается назад. - А хочешь, я на Гнедке верхом поеду, как Еремей?! - мелькает в голове Темы новая идея, с которой он обращается к Зине. - Ну да! Тебя Гнедко сбросит! - говорит пренебрежительно Зина. Этого совершенно достаточно, чтоб у Темы явилось непреодолимое желание привести в исполнение свой план. Его сердце усиленно бьется и замирает от мысли, как поразятся все, когда увидят его верхом на Гнедке, и, выждав момент, он лихорадочно шепчет что-то Иоське. Они оба незаметно исчезают. Препятствий нет. В опустелой конюшне раздается ленивая, громкая еда Гнедка. Тема дрожащими руками торопливо отвязывает повод. Красивый жеребец Гнедко пренебрежительно обнюхивает маленькую фигурку и нехотя плетется за тянущим его изо всей силы Темой. - Но, но, - возбужденно понукает его Тема, стараясь губами делать, как Еремей, когда тот выводит лошадь. Но от этого звука лошадь пугается, фыркает, задирает голову и не хочет выходить из низких дверей конюшни. - Иоська, подгони ее сзади! - кричит Тема. Иоська лезет между ног лошади, но в это время Тема опять кричит ему: - Возьми кнут! Получив удар, Гнедко стрелой вылетает из конюшни и едва не вырывается из рук Темы. Тема замечает, что Гнедко от удара кнутом взял сразу в галоп, и приказывает Иоське, когда он сядет, снова ударить лошадь. Иоське одно удовольствие лишний раз хлестнуть лошадь. Гнедко торжественно выводится с черного на чистый двор и подтягивается к близстоящей водовозной бочке. В последний момент к Иоське возвращается благоразумие. - Упадете, панычику! - нерешительно говорит он. - Ничего, - отвечает Тема с пересохшим от волнения горлом. - Ты только, как я сяду, крепко ударь ее, чтоб она сразу в галоп пошла. Тогда легко сидеть! Тема, стоя на бочке, подбирает поводья, опирается руками на холку Гнедка и легко вспрыгивает ему на спину. - Дети, смотрите! - кричит он, захлебываясь от удовольствия. - Ай, ай, смотрите! - в ужасе взвизгивают сестры, бросаясь к ограде. - Бей! - командует, не помня себя от восторга, Тема. Иоська из всей силы вытягивает кнутом жеребца. Лошадь, как ужаленная, мгновенно подбирается и делает первый непроизвольный скачок к улице, куда мордой она была поставлена, но затем, сообразив, она взвивается на дыбы, круто на задних ногах делает поворот и полным карьером несется назад в конюшню. Теме, каким-то чудом удержавшемуся при этом маневре, некогда рассуждать. Перед ним ворота черного двора; он вовремя успевает наклонить голову, чтобы не разбить ее о перекладину, и вихрем влетает на черный двор. Здесь ужас его положения обрисовывается ему с неумолимою ясностью. Он видит в десяти саженях перед собой высокую каменную стену конюшни и маленькую темную отворенную дверь и сознает, что разобьется о стену, если лошадь влетит в конюшню. Инстинкт самосохранения удесятеряет его силы, он натягивает, как может, левый повод, лошадь сворачивает с прямого пути, налетает на торчащее дышло, спотыкается, падает с маху на землю, а Тема летит дальше и распластывается у самой стены, на мягкой, теплой куче навоза. Лошадь вскакивает и влетает в конюшню. Тема тоже вскакивает, запирает за нею дверь и оглядывается. Теперь, когда все благополучно миновало, ему хочется плакать, но он видит в воротах бонну, сестер и соображает по их вытянувшимся лицам, что они все видели. Он бодрится, но руки его дрожат; на нем лица нет, улыбка выходит какой-то жалкой, болезненной гримасой. Град упреков сыплется на его голову, но в этих упреках он чувствует некоторое уважение к себе, удивление к его молодечеству и мирится с упреками. Непривычная мягкость, с какой Тема принимает выговоры, успокаивает всех. - Ты испугался? - пристает к нему Зина, - ты бледен, как стена, выпей воды, помочи голову. Тему торжественно ведут опять к бочке и мочат голову. Между ним, бонной и сестрой устанавливаются дружеские, миролюбивые отношения. - Тема, - говорит ласково Зина, - будь умным мальчиком, не распускай себя. Ты ведь знаешь свой характер, ты видишь: стоит тебе разойтись, тогда уж ты не удержишь себя и наделаешь чего-нибудь такого, чему и сам не будешь рад потом. Зина говорит ласково, мягко, - просит. Теме это приятно, он сознает, что в словах сестры все - голая правда, и говорит: - Хорошо, я не буду шалить. Но маленькая Зина, хотя на год всего старше своего брата, уже понимает, как тяжело будет брату сдержать свое слово. - Знаешь, Тема, - говорит она как можно вкрадчивее, - ты лучше всего дай себе слово, что ты не будешь шалить. Скажи: любя папу и маму, я не буду шалить. Тема морщится. - Тема, тебе же лучше! - подъезжает Зина. - Ведь никогда еще папа и мама не приезжали без того, чтобы не наказать тебя. И вдруг приедут сегодня и узнают, что ты не шалил. Просительная форма подкупает Тему. - Как люблю папу и маму, я не буду шалить. - Ну, вот умница, - говорит Зина. - Смотри же, Тема, - уже строгим голосом продолжает сестра, - грех тебе будет, если ты обманешь. И даже потихоньку нельзя шалить, потому что господь все видит, и если папа и мама не накажут, бог все равно накажет. - Но играться можно? - Все то можно, что фрейлейн скажет: можно, а что фрейлейн скажет: нельзя, то уже грех. Тема недоверчиво смотрит на бонну и насмешливо спрашивает: - Значит, фрейлейн святая? - Вот видишь, ты уж глупости говоришь! - замечает сестра. - Ну, хорошо! будем играться в индейцев! - говорит Тема. - Нет, в индейцев опасно без мамы, ты разойдешься. - А я хочу в индейцев! - настаивает Тема, и в его голосе слышится капризное раздражение. - Ну, хорошо! - спроси у фрейлейн, ведь ты обещал, как папу и маму любишь, слушаться фрейлейн? Зина становится так, чтобы только фрейлейн видела ее лицо, а Тема - нет. - Фрейлейн, правда в индейцев играть не надо? Тема все же таки видит, как Зина делает невозможные гримасы фрейлейн; он смеется и кричит: - Э, так нельзя! Он бросается к фрейлейн, хватает ее за платье и старается повернуть от сестры. Фрейлен смеется. Зина энергично подбегает к брату, кричит: "Оставь фрейлейн", а сама в то же время старается стать так, чтобы фрейлейн видела ее лицо, а брат не видел. Тема понимает маневр, хохочет, хватает за платье сестру и делает попытку поворотить ее лицо к себе. - Пусти! - отчаянно кричит сестра и тянет свое платье. Тема еще больше хохочет и не выпускает сестриного платья, держась другой рукой за платье бонны. Зина вырывается изо всей силы. Вдруг юбка фрейлейн с шумом разрывается пополам, и взбешенная бонна кричит: - Думмер кнабе!.. ______________ Глупый мальчик!.. (от нем. dummer Knabe). Тема считает, что, кроме матери и отца, никто не смеет его ругать. Озадаченный и сконфуженный неожиданным оборотом дела, но возмущенный, он, не задумываясь, отвечает: - Ты сама! - Ах! - взвизгивает фрейлейн. - Тема, что ты сказал?! - подлетает сестра. - Ты знаешь, как тебе за это достанется?! Проси сейчас прощения!! Но требование - плохое оружие с Темой; он окончательно упирается и отказывается просить прощения. Доводы не действуют. - Так ты не хочешь?! - угрожающим голосом спрашивает Зина. Тема трусит, но самолюбие берет верх. - Так вот что, уйдем от него все, пусть он один остается. Все, кроме Иоськи, уходят от Темы. Сестра идет и беспрестанно оглядывается: не раскаялся ли Тема. Но Тема явного раскаяния не обнаруживает. Хотя сестра и видит, что Тему кошки скребут, но этого, по ее мнению, мало. Ее раздражает упорство Темы. Она чувствует, что еще капельку - и Тема сдастся. Она быстро возвращается, хватает Иоську за рукав и говорит повелительно: - Уходи и ты, пусть он совсем один останется. Неудачный маневр. Тема кидается на нее, толкает так, что она летит на землю, и кричит: - Убирайся к черту! Зина испускает страшных вопль, поднимается на руки, некоторое время не может продолжать кричать от схвативших ее горловых спазм и только судорожно поводит глазами. Тема в ужасе пятится. Зина испускает наконец новый отчаянный крик, но на этот раз Теме кажется, что крик не совсем естественный, и он говорит: - Притворяйся, притворяйся! Зину поднимают и уводят; она хромает. Тема внимательно следит и остается в мучительной неизвестности: действительно ли Зина хромает или только притворяется. - Пойдем, Иоська! - говорит он, подавляя вздох. Но Иоська говорит, что он боится и уйдет на кухню. - Иоська, - говорит Тема, - не бойся; я все сам расскажу маме. Но кредит Темы в глазах Иоськи подорван. Он молчит, и Тема чувствует, что Иоська ему не верит. Тема не может остаться без поддержки друга в такую тяжелую для себя минуту. - Иоська, - говорит он взволнованно, - если ты не уйдешь от меня, я после завтрака принесу тебе сахару. Это меняет положение вещей. - Сколько кусков? - спрашивает нерешительно Иоська. - Два, три, - обещает Тема. - А куда пойдем? - За горку! - отвечает Тема, выбирая самый дальний угол сада. Он понимает, что Иоська не желал бы теперь встретиться с барышнями. Они огибают двор, перелезают ограду и идут по самой отдаленной дорожке. Тема взволнован и переполнен всевозможными чувствами. - Иоська, - говорит он, - какой ты счастливый, что у тебя нет сестер! Я хотел бы, чтобы у меня ни одной сестры не было. Если б они умерли все вдруг, я ни капельки не плакал бы о них. Знаешь: я попросил бы, чтобы тебя сделали моим братом. Хорошо?! Иоська молчит. - Иоська, - продолжает Тема, - я тебя ужасно люблю... так люблю, что, что хочешь со мной делай... Тема напряженно думает, чем доказать Иоське свою любовь. - Хочешь, зарой меня в землю... или, хочешь, плюнь на меня. Иоська озадаченно глядит на Тему. - Милый, голубчик, плюнь... Милый, дорогой... Тема бросается Иоське на шею, целует его, обнимает и умоляет плюнуть. После долгих колебаний Иоська осторожно плюет на кончик Теминой рубахи. Край рубахи с плевком Тема поднимает к лицу и растирает по своей щеке. Иоська пораженно и сконфуженно смотрит... Тема убежденно говорит: - Вот... вот как я тебя люблю! Друзья подходят к кладбищенской стене, отделяющей дом от старого, заброшенного кладбища. - Иоська, ты боишься мертвецов? - спрашивает Тема. - Боюсь, - говорит Иоська. Тема предпочел бы похвастаться тем, что он ничего не боится, потому что его отец ничего не боится и что он хочет ничего не бояться, но в такую торжественную минуту он чистосердечно признается, что тоже боится. - Кто ж их не боится? - разражается красноречивой тирадой Иоська. - Тут хоть самый первый генерал приди, как они ночью повылазят да рассядутся по стенкам, так и тот убежит. Всякий убежит. Тут побежишь, как за ноги да за плечи тебя хватать станет или вскочит на тебя, да и ну колотить ногами, чтобы вез его, да еще перегнется, да зубы и оскалит; у другого половина лица выгнила, глаз нет. Тут забоишься! Хоть какой, и то... - Артемий Николаич, завтракать! - раздается по саду молодой, звонкий голос горничной Тани. Из-за деревьев мелькает платье Тани. - Пожалуйте завтракать, - говорит горничная, ласково и фамильярно обхватывая Тему. Таня любит Тему. Она в чистом, светлом ситцевом платье; от нее несет свежестью, густая коса ее аккуратно расчесана, добрые карие глаза смотрят весело и мягко. Она дружелюбно ведет за плечи Тему, наклоняется к его уху и веселым шепотом говорит: - Немка плакала! Немку, несмотря на ее полную безобидность, прислуга не любит. Тема вспоминает, что в его столкновении с бонной у него союзники вся дворня, - это ему приятно, он чувствует подъем духа. - Она назвала меня дураком, разве она смеет? - Конечно, не смеет. Папаша ваш генерал, а она что? Дрянь какая-то. Зазналась. - Правда, когда я маме скажу все - меня не накажут? Таня не хочет огорчать Тему; она еще раз наклоняется и еще раз его целует, гладит его густые золотистые волосы. За завтраком обычная история. Тема почти ничего не ест. Перед ним лежит на тарелке котлетка, он косится на нее и лениво пощипывает хлеб. Так как с ним никто не говорит, то обязанность уговаривать его есть добровольно берет на себя Таня. - Артемий Николаевич, кушайте! Тема только сдвигает брови. В Зине борется гнев к Теме с желанием, чтобы он ел. Она смотрит в окошко и, ни к кому особенно не обращаясь, говорит: - Кажется, мама едет! - Артемий Николаич, скорей кушайте, - шепчет испуганно Таня. Тема в первое мгновение поддается на удочку и хватает вилку, но, убедившись, что тревога ложная, опять кладет вилку на стол. Зина снова смотрит в окно и замечает: - После завтрака всем, кто хорошо ел, будет сладкое. Теме хочется сладкого, но не хочется котлеты. Он начинает привередничать. Ему хочется налить на котлетку прованского масла. Таня уговаривает его, что масло не идет к котлетке. Но ему именно так хочется, и, так как ему не дают судка с маслом, он сам лезет за ним. Зина не выдерживает: она не может переваривать его капризов, быстро вскакивает, хватает судок с маслом и держит его в руке под столом. Тема садится на место и делает вид, что забыл о масле. Зина зорко следит и наконец ставит судок на стол, возле себя. Но Тема улавливает подходящий момент, стремительно бросается к судку. Зина схватывает с другой стороны, и судок летит на пол, разбиваясь вдребезги. - Это ты! - кричит сестра. - Нет, ты! - Это тебя бог наказал за то, что ты папу и маму не любишь. - Неправда, я люблю! - кричит Тема. - Ласен зи инен, - говорит бонна и встает из-за стола. ______________ Оставьте его (от нем. lassen sie ihn). За ней встают все, и начинается раздача пастилы. Когда очередь доходит до Темы, бонна колеблется. Наконец она отламывает меньшую против других порцию и молча кладет перед Темой. Тема возмущенно толкает свою порцию, и она летит на пол. - Очень мило, - говорит Зина. - Мама все будет знать! Тема молчит и начинает ходить по комнате. Зину интересует: отчего сегодня Тема не убегает, по обыкновению, сейчас после завтрака. Сначала она думает, что Тема хочет просить прощения у бонны, и уже вступает в свои права: она доказывает, что теперь уже поздно, что после этого сделано еще столько... - Убирайся вон! - перебивает грубо Тема. - И это мама будет знать! - говорит Зина и окончательно становится в тупик: зачем он не уходит? Тема продолжает упорно ходить по комнате и наконец достигает своего: все уходят, он остается один. Тогда он мгновенно кидается к сахарнице и запускает в нее руку... Дверь отворяется. На пороге появляются бонна и Зина. Он бросает сахарницу и стремглав выскакивает на террасу. Теперь все погибло! Такой поступок, как воровство, даже мать не простит! К довершению несчастия собирается гроза. По небу полезли со всех сторон тяжелые грозовые тучи; солнце исчезло; как-то сразу потемнело: в воздухе запахло дождем. Ослепительной змейкой блеснула молния, над самой головой оглушительными раскатами прокатился гром. На минуту все стихло, точно притаилось, выжидая. Что-то зашумело - ближе, ближе, и первые тяжелые, большие капли дождя упали на землю. Через несколько мгновений все превратилось в сплошную серую массу. Целые реки полились сверху. Была настоящая южная гроза. Волей-неволей надо бежать в комнаты, и так как вход туда Иоське воспрещен, то Теме приходится остаться одному, наедине со своими грустными мыслями. Скучно. Время бесконечно тянется. Тема уселся на окне в детской и уныло следил, как потоки воды стекали по стеклам, как постепенно двор наполнялся лужами, как бульки и пузыри точно прыгали по мутной и грязной поверхности. - Артемий Николаич, кушать хотите? - спросила, появляясь в дверях, Таня. Теме давно хотелось есть, но ему было лень оторваться. - Хорошо, только сюда принеси хлеба и масла. - А котлетку? Тема отрицательно замотал головой. В ожидании Тема продолжал смотреть в окно. Потому ли, что ему не хотелось оставаться наедине со своими мыслями, потому ли, что ему было скучно и он придумывал, чем бы ему еще развлечься, или, наконец, по общечеловеческому свойству вспоминать о своих друзьях в тяжелые минуты жизни, Тема вдруг вспомнил о своей Жучке. Он вспомнил, что целый день не видал ее. Жучка никогда никуда не отлучалась. Теме пришли вдруг в голову таинственные недружелюбные намеки Акима, не любившего Жучку за то, что она таскала у него провизию. Подозрение закралось в его душу. Он быстро слез с окна, пробежал детскую, соседнюю комнату и стал спускаться по крутой лестнице, ведущей в кухню. Этот ход был строго-настрого воспрещен Теме (за исключением, когда бралась ванна), ввиду возможности падения, но теперь Теме было не до того. - Аким, где Жучка? - спросил Тема, войдя в кухню. - А я откуда знаю? - отвечал Аким, тряхнув своими курчавыми волосами. - Ты не убивал ее? - Ну вот, стану я руки марать об этакую дрянь. - Ты говорил, что убьешь ее? - Ну! А вы и поверили? так, шутил. И, помолчав немного, Аким проговорил самым естественным голосом: - Лежит где-нибудь притаившись от дождя. Да вы разве ее не видали сегодня? - Нет, не видал. - Не знаю. Польстился разве кто, украл? Тема было совсем поверил Акиму, но последнее предположение опять смутило его. - Кто же ее украдет? Кому она нужна? - спросил он. - Да никому, положим, - согласился Аким. - Дрянная собачонка. - Побожись, что ты ее не убил! - И Тема впился глазами в Акима. - Да что вы, панычику? Да ей-богу же я ее не убивал! Что ж вы мне не верите? Теме стало неловко, и он проговорил, ни к кому особенно не обращаясь: - Куда ж она девалась? И так как ответа никакого не последовало, то Тема, оглянувши еще раз Акима и всех присутствовавших, причем заметил лукавый взгляд Иоськи, свесившегося с печки и с любопытством наблюдавшего всю сцену, возвратился наверх. Он опять уселся на окно в детской и все думал: куда могла деваться Жучка? Перед ним живо рисовалась Жучка, тихая, безобидная Жучка, и мысль, что ее могли убить, наполнила его сердце такой горечью, что он не выдержал, отворил окно и стал звать изо всей силы: - Жучка, Жучка! На, на, на! Цу-цу! Цу-цу! Фью, фью, фью! В комнату ворвался шум дождя и свежий сырой воздух. Жучка не отзывалась. Все неудачи дня, все пережитые невзгоды, все предстоящие ужасы и муки, как возмездие за сделанное, отодвинулись на задний план перед этой новой бедой: лишиться Жучки. Мысль, что он больше не увидит своей курчавой Жучки, не увидит больше, как она при его появлении будет жалостно визжать и ползти к нему на брюхе, мысль, что, может быть, уже больше ее нет на свете, переполняла душу Темы отчаянием, и он тоскливо продолжал кричать: - Жучка! Жучка! Голос его дрожал и вибрировал, звучал так нежно и трогательно, что Жучка должна была отозваться. Но ответа не было. Что делать?! Надо немедленно искать Жучку. Вошедшая Таня принесла хлеб. - Подожди, я сейчас приду. Тема опять спустился по лестнице, которая вела на кухню, осторожно пробрался мимо дверей, узким коридором достиг выхода, некоторое время постоял в раздумье и выбежал во двор. Осмотрев черный двор, он заглянул во все любимые закоулки Жучки, но Жучки нигде не было. Последняя надежда! Он бросился к воротам заглянуть в будку цепной собаки. Но у самых ворот Тема услышал шум колес подъехавшего экипажа и, прежде чем что-нибудь сообразить, столкнулся лицом к лицу с отцом, отворявшим калитку. Тема опрометью бросился к дому.

II

НАКАЗАНИЕ

Коротенькое следствие обнаруживает, по мнению отца, полную несостоятельность системы воспитания сына. Может быть, для девочек она и годится, но натуры мальчика и девочки - вещи разные. Он по опыту знает, что такое мальчик и чего ему надо. Система?! Дрянь, тряпка, негодяй выйдет по этой системе. Факты налицо, грустные факты - воровать начал. Чего еще дожидаться?! Публичного позора?! Так прежде он сам его своими руками задушит. Под тяжестью этих доводов мать уступает, и власть на время переходит к отцу. Двери кабинета плотно затворяются. Мальчик тоскливо, безнадежно оглядывается. Ноги его совершенно отказываются служить, он топчется, чтобы не упасть. Мысли вихрем, с ужасающей быстротой несутся в его голове. Он напрягается изо всех сил, чтобы вспомнить то, что он хотел сказать отцу, когда стоял перед цветком. Надо торопиться. Он глотает слюну, чтобы смочить пересохшее горло, и хочет говорить прочувствованным, убедительным тоном: - Милый папа, я придумал... я знаю, что я виноват... Я придумал: отруби мои руки!.. Увы! то, что казалось так хорошо и убедительно там, когда он стоял пред сломанным цветком, здесь выходит очень неубедительно. Тема чувствует это и прибавляет для усиления впечатления новую, только что пришедшую ему в голову комбинацию: - Или отдай меня разбойникам! - Ладно, - говорит сурово отец, окончив необходимые приготовления и направляясь к сыну. - Расстегни штаны... Это что-то новое?! Ужас охватывает душу мальчика; руки его, дрожа, разыскивают торопливо пуговицы штанишек; он испытывает какое-то болезненное замирание, мучительно роется в себе, что еще сказать, и наконец голосом, полным испуга и мольбы, быстро, несвязно и горячо говорит: - Милый мой, дорогой, голубчик... Папа! Папа! Голубчик... Папа, милый папа, постой! Папа?! Ай, ай, ай! Аяяяй!.. Удары сыплются. Тема извивается, визжит, ловит сухую, жилистую руку, страстно целует ее, молит. Но что-то другое рядом с мольбой растет в его душе. Не целовать, а бить, кусать хочется ему эту противную, гадкую руку. Ненависть, какая-то дикая, жгучая злоба охватывает его. Он бешено рвется, но железные тиски еще крепче сжимают его. - Противный, гадкий, я тебя не люблю! - кричит он с бессильной злобой. - Полюбишь! Тема яростно впивается зубами в руку отца. - Ах ты змееныш?! И ловким поворотом Тема на диване, голова его в подушке. Одна рука придерживает, а другая продолжает хлестать извивающегося, рычащего Тему. Удары глухо сыплются один за другим, отмечая рубец за рубцом на маленьком посинелом теле. С помертвелым лицом ждет мать исхода, сидя одна в гостиной. Каждый вопль рвет ее за самое сердце, каждый удар терзает до самого дна ее душу. Ах! Зачем она опять дала себя убедить, зачем связала себя словом не вмешиваться и ждать? Но разве он смел так связать ее словом?! И, наконец, он сам увлекающийся, он может не заметить, как забьет мальчика! Боже мой! Что это за хрип?! Ужас наполняет душу матери. - Довольно, довольно! - кричит она, врываясь в кабинет. - Довольно!!. - Полюбуйся, каков твой звереныш! - сует ей отец прокушенный палец. Но она не видит этого пальца. Она с ужасом смотрит на диван, откуда слезает в это время растрепанный, жалкий, огаженный звереныш и дико, с инстинктом зверя, о котором на минуту забыли, пробирается к выходу. Мучительная боль пронизывает мать. Горьким чувством звучат ее слова, когда она говорит мужу: - И это воспитание?! Это знание натуры мальчика?! Превратить в жалкого идиота ребенка, вырвать его человеческое достоинство - это воспитание?! Желчь охватывает ее. Вся кровь приливает к ее сердцу. Острой, тонкой сталью впивается ее голос в мужа. - О жалкий воспитатель! Щенков вам дрессировать, а не людей воспитывать! - Вон! - ревет отец. - Да, я уйду, - говорит мать, останавливаясь в дверях, - но объявляю вам, что через мой труп вы перешагнете, прежде чем я позволю вам еще раз высечь мальчика. Отец не может прийти в себя от неожиданности и негодования. Не скоро успокаивается он и долго еще мрачно ходит по комнате, пока наконец не останавливается возле окна, рассеянно всматривается в заволакиваемую ранними сумерками серую даль и возмущенно шепчет: - Ну, извольте вы тут с бабами воспитывать мальчика!

III

ПРОЩЕНИЕ

В то же время мать проходит в детскую, окидывает ее быстрым взглядом, убеждается, что Темы здесь нет, идет дальше, пытливо всматривается на ходу в отворенную дверь маленькой комнаты, замечает в ней маленькую фигурку Темы, лежащего на диване с уткнувшимся лицом, проходит в столовую, отворяет дверь в спальную и сейчас же плотно затворяет ее за собой. Оставшись одна, она тоже подходит к окну, смотрит и не видит темнеющую улицу. Мысли роем носятся в ее голове. Пусть Тема так и лежит, пусть придет в себя, надо его теперь совершенно предоставить себе... Белье бы переменить... Ах, боже мой, боже мой, какая страшная ошибка, как могла она допустить это! Какая гнусная гадость! Точно ребенок сознательный негодяй! Как не понять, что если он делает глупости, шалости, то делает только потому, что не видит дурной стороны этой шалости. Указать ему эту дурную сторону, не с своей, конечно, точки зрения взрослого человека, с его, детской, не себя убедить, а его убедить, задеть самолюбие, опять-таки его детское самолюбие, его слабую сторону, суметь добиться этого - вот задача правильного воспитания. Сколько времени надо, пока все это опять войдет в колею, пока ей удастся опять подобрать все эти тонкие, неуловимые нити, которые связывают ее с мальчиком, нити, которыми она втягивает, так сказать, этот живой огонь в рамки повседневной жизни, втягивает, щадя и рамки, щадя и силу огня - огня, который со временем ярко согреет жизнь соприкоснувшихся с ним людей, за который тепло поблагодарят ее когда-нибудь люди. Он, муж, конечно, смотрит с точки зрения своей солдатской дисциплины, его самого так воспитывали, ну и сам он готов сплеча обрубить все сучки и задоринки молодого деревца, обрубить, даже не сознавая, что рубит с ними будущие ветки... Няня маленькой Ани просовывает свою по-русски повязанную голову. - Аню перекрестить... - Давай! - И мать крестит девочку. - Артемий Николаевич в комнате? - спрашивает она няню. - Сидят у окошка. - Свечка есть? - Потушили. Так в темноте сидят. - Заходила к нему? - Заходила... Куды!.. Эх!.. - Но няня удерживается, зная, что барыня не любит нытья. - А больше никто не заходил? - Таня еще... кушать носила. - Ел? - И-и! Боже упаси, и смотреть не стал... Целый день не емши. За завтраком маковой росинки не взял в рот. Няня вздыхает и, понижая голос, говорит: - Белье бы ему переменить да обмыть... Это ему, поди, теперь пуще всего зазорно... - Ты говорила ему о белье? - Нет... Куда!.. Как только наклонилась было, а он этак плечиками как саданет меня... Вот Таню разве послушает... - Ничего не надо говорить... Никто ничего не замечайте... Прикажи, чтобы приготовили обе ванны поскорее для всех, кроме Ани... Позови бонну... Смотри, никакого внимания... - Будьте спокойны, - говорит сочувствующим голосом няня. Входит фрейлейн. Она очень жалеет, что все так случилось, но с мальчиком ничего нельзя было сделать... - Сегодня дети берут ванну, - сухо перебивает мать. - Двадцать два градуса. - Зер гут, мадам, - говорит фрейлейн и делает книксен. ______________ Очень хорошо (от нем. sehr gut). Она чувствует, что мадам недовольна, но ее совесть чиста. Она не виновата; фрейлейн Зина свидетельница, что с мальчиком нельзя было справиться. Мадам молчит: бонна знает, что это значит. Это значит, что ее оправдания не приняты. Хотя она очень дорожит местом, но ее совесть спокойна. И, в сознании своей невинности, она скромно, но с чувством оскорбленного достоинства берется за ручку. - Позовите Таню. - Зер гут, мадам, - отвечает бонна и уже за дверями делает книксен. В последней нотке мадам бонна услыхала что-то такое, что возвращает ей надежду удержать за собой место, и она воскресшим голосом говорит: - Таню, бариня идить! Таня оправляется и входит в спальню. Таня всегда купает Тему. Летом, в те дни, когда детей не мылили, ему разрешалось самому купаться, без помощи Тани, и это доставляло Теме всегда громадное удовольствие: он купался, как папа, один. - Если Артемий Николаевич пожелает купаться один, пусть купается. Перед тем как вести его в ванную, положи на стол кусок хлеба - не отрезанный, а так, отломанный, как будто нечаянно его забыли. Понимаешь? Таня давно все поняла и весело и ласково отвечает: - Понимаю, сударыня! - Купаться будут все; сначала барышни, а потом Артемий Николаевич. Ванну на двадцать два градуса. Ступай. Но тотчас же мать снова позвала Таню и прибавила: - Таня, перед тем как поведешь Артемия Николаевича, убавь в ванной свет в лампе так, чтобы был полумрак. И поведешь его не через детскую, а прямо через девичью... И чтоб никого в это время не было, когда он будет идти. В девичьей тоже убавь свет. - Слушаю-с. Купанье - всегда событие и всегда приятное. Но на этот раз в детской оживление слабое. Дети находятся под влиянием наказания брата, а главное - нет поджигателя обычного возбуждения, Темы. Дети идут как-то лениво, купанье какое-то неудачное, поспешное, и через двадцать минут они уже, в белых чепчиках, гуськом возвращаются назад в детскую. Под дыханием мягкой южной ночи мать Темы возбужденно ходит по комнате. По свойству своей оптимистической натуры она не хочет больше думать о настоящем: оно будет исправлено, ошибка не повторится, и довольно. Чтобы развлечь себя, она вышла на террасу подышать свежим воздухом. Она видит в окно возвращающееся из ванной шествие и останавливается. Вот впереди идет Зина - требовательный к себе и другим, суровый, жгучий исполнитель воли. Девочка загадочно, непреклонно смотрит своими черными, как ночь юга, глазами и точно видит уже где-то далеко какой-то ей одной ведомый мир. Вот тихая, сосредоточенная, болезненная Наташа смотрит своими вдумчивыми глазами, пытливо чуя и отыскивая те тонкие, неуловимые звуки, которые, собранные терпеливо и нежно, чудно зазвучат со временем близким сладкою песнью любви и страданий. Вот Маня - ясное майское утро, готовая всех согреть, осветить своими блестящими глазками. Сережик - "глубокий философ", маленький Сережик, только что начинающий настраивать свой сложный маленький механизм, только что пробующий трогать его струны и чутко прислушивающийся к этим тонким, протяжным отзвучьям, - невольно манит к себе. - Эт-та что? - медленно, певуче тянет он и так же медленно подымает свой маленький пальчик. - Синее небо, мой милый. - Эт-та что? - Небо, мой крошка, небо, малютка, недосягаемое синее небо, куда вечно люди смотрят, но вечно ходят по земле. Вот и Аня поднялась с своей кроватки навстречу идущим - крошечная Аня, маленький вопросительный знак, с теплыми веселыми глазками. А вот промелькнула в девичьей фигуре ее набедокурившего баловня - живого, как огонь, подвижного, как ртуть, неуравновешенного, вечно взбудораженного, возбужденного, впечатлительного, безрассудного сына. Но в этой сутолоке чувств сидит горячее сердце. Продолжая гулять, мать обошла террасу и пошла к ванной. Шествие при входе в детскую заключает маленький Сережик, с откинутыми ручонками, как-то потешно ковыляющий на своих коротеньких ножках. - А папа Тему би-й, - говорит он, вспоминая почему-то о наказании брата. - Тс! - подлетает к нему стремительно Зина, строго соблюдавшая установленное матерью правило, что о наказаниях, постигших виновных, не имеют права вспоминать. Но Сережик еще слишком мал. Он знать не желает никаких правил и потому снова начинает: - А папа... - Молчи! - зажимает ему рот Зина. Сережик уже собирает в хорошо ему знакомую гримасу лицо, но Зина начинает быстро, горячо нашептывать брату что-то на ухо, указывая на двери соседней комнаты, где сидит Тема. Сережик долго недоверчиво смотрит, не решаясь распроститься с сделанной гримасой и извлечь из нее готовый уже вопль, но в конце концов уступает сестре, идет на компромисс и соглашается смотреть картинки зоологического атласа. - Артемий Николаич, пожалуйте! - говорит веселым голосом Таня, отворяя дверь маленькой комнаты со стороны девичьей. Тема молча встает и стесненно проходит мимо Тани. - Одни или со мной? - беспечно спрашивает она вдогонку. - Один, - отвечает быстро, уклончиво Тема и спешит пройти девичью. Он рад полумраку. Он облегченно вздыхает, когда затворяет за собой дверь ванной. Он быстро раздевается и лезет в ванну. Обмывшись, он вылезает, берет свое грязное белье и начинает полоскать его в ванне. Ему кажется, он умер бы со стыда, если бы кто-нибудь узнал, в чем дело; пусть лучше будет мокрое. Кончив свою стирку, Тема скомкивает в узел белье и ищет глазами, куда бы его сунуть; он засовывает наконец свой узел за старый, запыленный комод. Успокоенный, он идет одеваться, и глаза его наталкиваются на кусок, очевидно, забытого кем-то хлеба. Мальчик с жадностью кидается на него, так как целый день ничего не ел. Годы берут свое: он сидит на скамейке, болтает ножонками и с наслаждением ест. Всю эту сцену видит мать и взволнованно отходит от окна. Она гонит от себя впечатление этой сцены, потому что чувствует, что готова расплакаться. Она освежает лицо, поворачиваясь навстречу мягкому южному ветру, стараясь ни о чем не думать. Кончив есть, Тема встал и вышел в коридор. Он подошел к лестнице, ведущей в комнаты, остановился на мгновенье, подумал, прошел мимо по коридору и, поднявшись на крыльцо, нерешительно вполголоса позвал: - Жучка, Жучка! Он подождал, послушал, вдохнул в себя аромат масличного дерева, потянулся за ним и, выйдя во двор, стал пробираться к саду. Страшно! Он прижался лицом между двух стоек ограды и замер, охваченный весь каким-то болезненным утомлением. Ночь после бури. Чем-то волшебным рисуется в серебристом сиянии луны сад. Разорванно пробегают в далеком голубом небе последние влажные облака. Ветер точно играет в пустом пространстве между садом и небом. Беседка задумчиво смотрит на горке. А вдруг мертвецы, соскучившись сидеть на стене, забрались в беседку и смотрят оттуда на Тему? Как-то таинственно страшно молчат дорожки. Деревья шумят, точно шепчут друг другу: "Как страшно в саду". Вот что-то черное беззвучно будто мелькнуло в кустах: на Жучку похоже! А может быть, Жучки давно и нет?! Как жутко вдруг стало. А там что белеет?! Кто-то идет по террасе. - Артемий Николаевич, - говорит, отворяя калитку и подходя к нему, Таня, - спать пора. Тема точно просыпается. Он не прочь, он устал, но перед сном надо идти прощаться, надо пожелать спокойной ночи маме и папе. Ох, как не хочется! Он сжал судорожно крепко руками перила ограды и еще плотнее прильнул к ним лицом. - Артемий Николаич, Темочка, милый мой барин, - говорит Таня и целует руки Темы, - идите к мамаше! Идите, мой милый, дорогой, - говорит она, мягко отрывая и увлекая его за собой, осыпая на ходу поцелуями... Он в спальне у матери. Только лампадка льет из киота свой неровный, трепетный свет, слабо освещая предметы. Он стоит на ковре. Перед ним в кресле сидит мать и что-то говорит ему. Тема точно во сне слушает ее слова, они безучастно летают где-то возле его уха. Зато на маленькую Зину, подслушивающую у двери, речь матери бесконечно сильно действует своею убедительностью. Она не выдерживает больше и, когда до нее долетают вдруг слова матери: "а если тебе не жаль, значит, ты не любишь маму и папу", врывается в спальню и начинает горячо: - Я говорила ему... - Как ты смела, скверная девчонка, подслушивать?! И "скверная девчонка", подхваченная за руку, исчезает мгновенно за дверью. Это изгнание его маленького врага пробуждает Тему. Он опять живет всеми нервами своего организма. Все горе дня встает перед ним. Он весь проникается сознанием зла, нанесенного ему сестрой. Обидное чувство, что его никто не хочет выслушать, что к нему несправедливы, охватывает его. - Все только слушают Зину... Все целый день на меня нападают, меня никто не-е любит и никто не хо-о-чет вы-ы-слу-у... И Тема горько плачет, закрывая руками лицо. Долго плачет Тема, но горечь уже вылита. Он передал матери всю повесть грустного дня, как она слагалась роковым образом. Его глаза распухли от слез; он нервно вздрагивает и нет-нет всхлипывает тройным вздохом. Мать, сидя с ним на диване, ласково гладит его густые волосы и говорит ему: - Ну, будет, будет... мама не сердится больше... мама любит своего мальчика... мама знает, что он будет у нее хороший, любящий, когда поймет только одну маленькую, очень простую вещь. И Тема может ее уже понять. Ты видишь, сколько горя с тобой случилось, а как ты думаешь отчего? А я тебе скажу: оттого, что ты еще маленький трус... Тема, ждавший всяких обвинений, но только не этого, страшно поражен и задет этим неожиданным выводом. - Да, трус! Ты весь день боялся правды. И из-за того, что ты ее боялся, все беды твои и случились. Ты сломал цветок. Чего ты испугался? Пойти сказать правду сейчас же. Если б даже тебя и наказали, то ведь, как теперь сам видишь, тем, что не сказал правды, наказанья не избег. Тогда как, если бы ты правду сказал, тебя, может быть, и не наказали бы. Папа строгий, но папа сам может упасть, и всякий может. Наконец, если ты боялся папы, отчего ты не пришел ко мне? - Я хотел сказать, когда вы садились в дрожки... Мать вспомнила и пожалела, что не дала хода охватившему ее тогда подозрению. - Отчего ты не сказал? - Я боялся папы... - Сам же говоришь, что боялся, значит - трус. А трусить, бояться правды - стыдно. Боятся правды скверные, дурные люди, а хорошие люди правды не боятся и согласны не только, чтобы их наказывали за то, что они говорят правду, но рады и жизнь отдать за правду. Мать встала, подошла к киоту, вынула оттуда распятие и села опять возле сына. - Кто это? - Бог. - Да, бог, который принял вид человека и сошел с неба на землю. Ты знаешь, зачем он пришел? Он пришел научить людей говорить и делать правду. Ты видишь, у него на руках, на ногах и вот здесь кровь? - Вижу. - Эта кровь оттого, что его распяли, то есть повесили на кресте; пробили ему гвоздями руки, ноги, пробили ему бок, и он умер от этого. Ты знаешь, что бог все может, ты знаешь, что он пальцем вот так пошевелит - и все, все мы сейчас умрем и ничего не будет: ни нашего дома, ни сада, ни земли, ни неба. Как ты думаешь теперь, отчего он позволил себя распять, когда мог бы взглядом уничтожить этих дурных людей, которые его умертвили? Отчего? Мать замолкла на мгновение и, выразительно, мягко заглядывая в широко раскрытые глаза своего любимца-сына, проговорила: - Оттого, что он не боялся правды, оттого, что правда была ему дороже жизни, оттого, что он хотел показать всем, что за правду не страшно умереть. И когда он умирал, он сказал: кто любит меня, кто хочет быть со мной, тот должен не бояться правды. Вот когда ты подрастешь и узнаешь, как люди жили прежде, узнаешь, что нельзя было бы жить на земле без правды, тогда ты не только перестанешь бояться правды, а полюбишь ее так, что захочешь умереть за нее, тогда ты будешь храбрый, добрый, любящий мальчик. А тем, что ты сядешь на сумасшедшую лошадь, ты покажешь другим и сам убедишься только в том, что ты еще глупый, не понимающий сам, что делаешь, мальчик, а вовсе не то что ты храбрый, потому что храбрый знает, что делает, а ты не знаешь. Вот когда ты знал, что папа тебя накажет, ты убежал, а храбрый так не делает. Папа был на войне: он знал, что там страшно, а все-таки пошел. Ну, довольно: поцелуй маму и скажи ей, что ты будешь добрый мальчик. Тема молча обнял мать и спрятал голову на ее груди.

IV

СТАРЫЙ КОЛОДЕЗЬ

Ночь. Тема спит нервно и возбужденно. Сон то легкий, то тяжелый, кошмарный. Он то и дело вздрагивает. Снится ему, что он лежит на песчаной отмели моря, в том месте, куда их возят купаться, лежит на берегу моря и ждет, что вот-вот накатится на него большая холодная волна. Он видит эту прозрачную зеленую волну, как она подходит к берегу, видит, как пеной закипает ее верхушка, как она вдруг точно вырастает, подымается перед ним высокой стеной; он с замиранием и наслаждением ждет ее брызг, ее холодного прикосновения, ждет привычного наслаждения, когда подхватит его она, стремительно помчит к берегу и выбросит вместе с массою мелкого колючего песку; но вместо холода, того живого холода, которого так жаждет воспаленное от начинающейся горячки тело Темы, волна обдает его какими-то удушливым жаром, тяжело наваливается и душит... Волна опять отливает, ему опять легко и свободно, он открывает глаза и садится на кровати. Неясный полусвет ночника слабо освещает четыре детских кроватки и пятую большую, на которой сидит теперь няня в одной рубахе, с выпущенной косой, сидит и сонно качает маленькую Аню. - Няня, где Жучка? - спрашивает Тема. - И-и, - отвечает няня, - Жучку в старый колодезь бросил какой-то ирод. - И, помолчав, прибавляет: - Хоть бы убил сперва, а то так, живьем... Весь день, говорят, визжала, сердечная... Теме живо представляется старый заброшенный колодезь в углу сада, давно превращенный в свал всяких нечистот, представляется скользящее, жидкое дно его, которое иногда с Иоськой они любили освещать, бросая туда зажженную бумагу. - Кто бросил? - спрашивает Тема. - Да ведь кто? Разве скажет! Тема с ужасом вслушивается в слова няни. Мысли роем теснятся в его голове, у него мелькает масса планов, как спасти Жучку, он переходит от одного невероятного проекта к другому и незаметно для себя снова засыпает. Он просыпается опять от какого-то толчка среди прерванного
Источник: http://lib.ru/RUSSLIT/GARIN/detstvo.txt


Поделись с друзьями



Рекомендуем посмотреть ещё:



Cached Фигурки из шерсти для валяния

Как сделать револьвера своими руками Как сделать револьвера своими руками Как сделать револьвера своими руками Как сделать револьвера своими руками Как сделать револьвера своими руками Как сделать револьвера своими руками

ШОКИРУЮЩИЕ НОВОСТИ